Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?»
— Налей еще мне полстакана…
Довольно, милый…
Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!.. Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А
то, мой друг, суди ты
сам:
Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот… какой
же я болван!
Ты к ним на
той неделе зван...
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в
тот же день спускалось оно
все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а в другой раз и
вся четверня со
всем: с коляской и кучером, так что
сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и
ту же реку, оставляя ее
то вправо,
то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой
же стороны мимо
всех прежде проеханных им мест, которые
все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до
самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Пока он рассматривал
все странное убранство, отворилась боковая дверь и взошла
та же самая ключница, которую встретил он на дворе.
Когда она говорила, у ней, казалось,
все стремилось вослед за мыслью: выраженье лица, выраженье разговора, движенье рук,
самые складки платья как бы стремились в
ту же сторону, и казалось, как бы она
сама вот улетит вослед за собственными ее словами.
Сам же он во
всю жизнь свою не ходил по другой улице, кроме
той, которая вела к месту его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал никого из встречных, был ли он генерал или князь; в глаза не знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже отроду не был в театре.
Дело ходило по судам и поступило наконец в палату, где было сначала наедине рассуждено в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал, а
всех их много, Дробяжкин
же человек мертвый, стало быть, ему немного в
том проку, если бы даже он и выиграл дело, а мужики были еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу;
то вследствие
того решено было так: что заседатель Дробяжкин был
сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож, а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара.
Что
же касается до обысков,
то здесь, как выражались даже
сами товарищи, у него просто было собачье чутье: нельзя было не изумиться, видя, как у него доставало столько терпения, чтобы ощупать всякую пуговку, и
все это производилось с убийственным хладнокровием, вежливым до невероятности.
А между
тем в существе своем Андрей Иванович был не
то доброе, не
то дурное существо, а просто — коптитель неба. Так как уже немало есть на белом свете людей, коптящих небо,
то почему
же и Тентетникову не коптить его? Впрочем, вот в немногих словах
весь журнал его дня, и пусть из него судит читатель
сам, какой у него был характер.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы!
все это известно автору, и при
всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей
же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со
всей дивной красотой женской души,
вся из великодушного стремления и самоотвержения.
Солнце сквозь окно блистало ему прямо в глаза, и мухи, которые вчера спали спокойно на стенах и на потолке,
все обратились к нему: одна села ему на губу, другая на ухо, третья норовила как бы усесться на
самый глаз,
ту же, которая имела неосторожность подсесть близко к носовой ноздре, он потянул впросонках в
самый нос, что заставило его крепко чихнуть, — обстоятельство, бывшее причиною его пробуждения.
Если
же между ими и происходило какое-нибудь
то, что называют другое-третье,
то оно происходило втайне, так что не было подаваемо никакого вида, что происходило; сохранялось
все достоинство, и
самый муж так был приготовлен, что если и видел другое-третье или слышал о нем,
то отвечал коротко и благоразумно пословицею: «Кому какое дело, что кума с кумом сидела».
Не успел он выйти на улицу, размышляя об
всем этом и в
то же время таща на плечах медведя, крытого коричневым сукном, как на
самом повороте в переулок столкнулся тоже с господином в медведях, крытых коричневым сукном, и в теплом картузе с ушами.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно
всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для
того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет
сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за
тем сей
же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет
весь город, и
все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
А между
тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько
же оброку должен был принесть мужик, таким
же приносом орехов обложена была всякая баба; столько
же поставов холста должна была наткать ткачиха, —
все это сваливалось в кладовые, и
все становилось гниль и прореха, и
сам он обратился наконец в какую-то прореху на человечестве.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж
все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они еще не знают, кто таков на
самом деле есть Чичиков, что он
сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь
все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его,
то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал
же что-нибудь такое… да кто
же он в
самом деле такой?
А иногда
же,
все позабывши, перо чертило
само собой, без ведома хозяина, маленькую головку с тонкими, острыми чертами, с приподнятой легкой прядью волос, упадавшей из-под гребня длинными тонкими кудрями, молодыми обнаженными руками, как бы летевшую, — и в изумленье видел хозяин, как выходил портрет
той, с которой портрета не мог бы написать никакой живописец.
Употреблю
все, чтобы помочь вам сделаться
тем, чем вы должны быть, чем вам назначила быть ваша добрая, внутри вас
же самих заключенная природа ваша, чтобы не даром была любовь ваша ко мне, чтобы я, точно, был кормилец ваш!»
В анониме было так много заманчивого и подстрекающего любопытство, что он перечел и в другой и в третий раз письмо и наконец сказал: «Любопытно бы, однако ж, знать, кто бы такая была писавшая!» Словом, дело, как видно, сделалось сурьезно; более часу он
все думал об этом, наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: «А письмо очень, очень кудряво написано!» Потом,
само собой разумеется, письмо было свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и пригласительным свадебным билетом, семь лет сохранявшимся в
том же положении и на
том же месте.
Ноздрев был так оттолкнут с своими безе, что чуть не полетел на землю: от него
все отступились и не слушали больше; но
все же слова его о покупке мертвых душ были произнесены во
всю глотку и сопровождены таким громким смехом, что привлекли внимание даже
тех, которые находились в
самых дальних углах комнаты.
— Ну, слушайте
же, что такое эти мертвые души, — сказала дама приятная во
всех отношениях, и гостья при таких словах
вся обратилась в слух: ушки ее вытянулись
сами собою, она приподнялась, почти не сидя и не держась на диване, и, несмотря на
то что была отчасти тяжеловата, сделалась вдруг тонее, стала похожа на легкий пух, который вот так и полетит на воздух от дуновенья.
Конечно, нельзя думать, чтобы он мог делать фальшивые бумажки, а
тем более быть разбойником: наружность благонамеренна; но при
всем том, кто
же бы, однако ж, он был такой на
самом деле?
Я отвечал, что много есть людей, говорящих
то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как
все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче
те, которые больше
всех и в
самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
Как это случилось, он и
сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и
все лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас
же, в
тот же миг она
все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее, и что настала
же, наконец, эта минута…
Он глубоко задумался о
том: «каким
же это процессом может так произойти, что он, наконец, пред
всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится! А что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем
же жить после этого, зачем я иду теперь, когда
сам знаю, что
все это будет именно так, как по книге, а не иначе!»
Но кончилось
все катастрофой, вам уже известною, и
сами можете судить, до какого бешенства мог я дойти, узнав, что Марфа Петровна достала тогда этого подлейшего приказного, Лужина, и чуть не смастерила свадьбу, — что, в сущности, было бы
то же самое, что и я предлагал.
— Это
все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой истории, — и совсем это не так было! Это было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она
сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне
весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать свою личность. К
тому же я никому не позволю с собой насилия… По принципу. Потому это уж почти деспотизм. Что ж мне было: так и стоять перед ней? Я ее только отпихнул.
Но в
то же время он узнал теперь, и узнал наверно, что хоть и тосковала она и боялась чего-то ужасно, принимаясь теперь читать, но что вместе с
тем ей мучительно
самой хотелось прочесть, несмотря на
всю тоску и на
все опасения, и именно ему,чтоб он слышал, и непременно теперь — « что бы там ни вышло потом!»…
И хоть я и далеко стоял, но я
все,
все видел, и хоть от окна действительно трудно разглядеть бумажку, — это вы правду говорите, — но я, по особому случаю, знал наверно, что это именно сторублевый билет, потому что, когда вы стали давать Софье Семеновне десятирублевую бумажку, — я видел
сам, — вы тогда
же взяли со стола сторублевый билет (это я видел, потому что я тогда близко стоял, и так как у меня тотчас явилась одна мысль,
то потому я и не забыл, что у вас в руках билет).
От природы была она характера смешливого, веселого и миролюбивого, но от беспрерывных несчастий и неудач она до
того яростно стала желать и требовать, чтобы
все жили в мире и радости и не смели жить иначе, что
самый легкий диссонанс в жизни,
самая малейшая неудача стали приводить ее тотчас
же чуть не в исступление, и она в один миг, после
самых ярких надежд и фантазий, начинала клясть судьбу, рвать и метать
все, что ни попадало под руку, и колотиться головой об стену.
Когда он ходил в университет,
то обыкновенно, — чаще
всего, возвращаясь домой, — случалось ему, может быть, раз сто, останавливаться именно на этом
же самом месте, пристально вглядываться в эту действительно великолепную панораму и каждый раз почти удивляться одному неясному и неразрешимому своему впечатлению.
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на
то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во
все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в
тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней,
сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
— Нельзя
же было кричать на
все комнаты о
том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя
сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для
того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте
же!
Мне надо быть на похоронах
того самого раздавленного лошадьми чиновника, про которого вы… тоже знаете… — прибавил он, тотчас
же рассердившись за это прибавление, а потом тотчас
же еще более раздражившись, — мне это
все надоело-с, слышите ли, и давно уже… я отчасти от этого и болен был… одним словом, — почти вскрикнул он, почувствовав, что фраза о болезни еще более некстати, — одним словом: извольте или спрашивать меня, или отпустить сейчас
же… а если спрашивать,
то не иначе как по форме-с!
Почти
то же самое случилось теперь и с Соней; так
же бессильно, с
тем же испугом, смотрела она на него несколько времени и вдруг, выставив вперед левую руку, слегка, чуть-чуть, уперлась ему пальцами в грудь и медленно стала подниматься с кровати,
все более и более от него отстраняясь, и
все неподвижнее становился ее взгляд на него.
Он тотчас
же написал моей матери записку и уведомил ее, что я отдал
все деньги не Катерине Ивановне, а Софье Семеновне, и при этом в
самых подлых выражениях упомянул о… о характере Софьи Семеновны,
то есть намекнул на характер отношений моих к Софье Семеновне.
Но зачем
же, спрашивал он всегда, зачем
же такая важная, такая решительная для него и в
то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести
самое решительное и
самое окончательное действие на
всю судьбу его?
— Вчера, я знаю. Я ведь
сам прибыл
всего только третьего дня. Ну-с, вот что я скажу вам на этот счет, Родион Романович; оправдывать себя считаю излишним, но позвольте
же и мне заявить: что ж тут, во
всем этом, в
самом деле, такого особенно преступного с моей стороны,
то есть без предрассудков-то, а здраво судя?
Его
же самого не любили и избегали
все. Его даже стали под конец ненавидеть — почему? Он не знал
того. Презирали его, смеялись над ним, смеялись над его преступлением
те, которые были гораздо его преступнее.
— Да неужель, неужель это
все взаправду! Господи, да какая ж это правда! Кто
же этому может поверить?.. И как
же, как
же вы
сами последнее отдаете, а убили, чтоб ограбить! А!.. — вскрикнула она вдруг, —
те деньги, что Катерине Ивановне отдали…
те деньги… Господи, да неужели ж и
те деньги…
Это был один из
того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, дохленьких недоносков и
всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно к
самой модной ходячей идее, чтобы тотчас
же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить
все, чему они
же иногда
самым искренним образом служат.
Другая неприятность тоже отчасти способствовала раздражению Катерины Ивановны: на похоронах из жильцов, званных на похороны, кроме полячка, который успел-таки забежать и на кладбище, никто почти не был; к поминкам
же,
то есть к закуске, явились из них
всё самые незначительные и бедные, многие из них не в своем даже виде, так, дрянь какая-то.
— А знаете, Авдотья Романовна, вы
сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во
всем! — брякнул он вдруг, для себя
самого неожиданно, но тотчас
же, вспомнив о
том, что сейчас говорил ей
же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него глядя.
— Нет, не брежу… — Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не подумал о
том, что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь
же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте, что
всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы
то ни было в целом свете.
Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя
самого, только что переступил порог Разумихина.
Соня поспешила тотчас
же передать ей извинение Петра Петровича, стараясь говорить вслух, чтобы
все могли слышать, и употребляя
самые отборно почтительные выражения, нарочно даже подсочиненные от лица Петра Петровича и разукрашенные ею. Она прибавила, что Петр Петрович велел особенно передать, что он, как только ему будет возможно, немедленно прибудет, чтобы поговорить о делах наедине и условиться о
том, что можно сделать и предпринять в дальнейшем, и проч. и проч.
Петр Петрович Лужин, например,
самый, можно сказать, солиднейший из
всех жильцов, не явился, а между
тем еще вчера
же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить
всем на свете,
то есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне и полячку, что это благороднейший, великодушнейший человек, с огромнейшими связями и с состоянием, бывший друг ее первого мужа, принятый в доме ее отца и который обещал употребить
все средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион.
— Будто не знаете; я ведь вчера
же говорил с вами на эту
же тему и развивал мысль обо
всех этих обрядах… Да она ведь и вас тоже пригласила, я слышал. Вы
сами с ней вчера говорили…
Все в
том, что я действительно принес несколько хлопот и неприятностей многоуважаемой вашей сестрице; стало быть, чувствуя искреннее раскаяние, сердечно желаю, — не откупиться, не заплатить за неприятности, а просто-запросто сделать для нее что-нибудь выгодное, на
том основании, что не привилегию
же в
самом деле взял я делать одно только злое.
— Нечего и говорить, что вы храбрая девушка. Ей-богу, я думал, что вы попросите господина Разумихина сопровождать вас сюда. Но его ни с вами, ни кругом вас не было, я таки смотрел: это отважно, хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в вас
все божественно… Что
же касается до вашего брата,
то что я вам скажу? Вы сейчас его видели
сами. Каков?
— Лучше
всего, маменька, пойдемте к нему
сами и там, уверяю вас, сразу увидим, что делать. Да к
тому же пора, — господи! Одиннадцатый час! — вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью, висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке и ужасно не гармонировавшие с остальным нарядом. «Женихов подарок», — подумал Разумихин.